Пожар на элеваторе тушили два года: чиновники спровоцировали ЧП невиданных масштабов и отчитывались о выполнении плана

Как горел элеватор с 1987 по 1989 год: хроника двухлетнего кошмара. Фото: Александр Павлин, 1977 год

Безвыходная ситуация

Осень 1987 года в Куйбышевской области выдалась необычайно дождливой. Непрерывные ливни превратили поля в непролазные топи, сделав нормальную уборку урожая практически невозможной. Колхозы и совхозы, обязанные любой ценой выполнить государственный план, были вынуждены везти на элеваторы подсолнечник, буквально выдернутый из грязи. Семена были не просто влажными, а часто имели влажность в 4-5 раз выше установленной нормы.

Согласно ГОСТам и инструкциям, засыпать в бетонные силосы можно было семена с влажностью не более 7%, но той осенью на Томыловский элеватор поступало сырье с влажностью 25%, 33%, а в отдельных случаях и до 40%. По правилам, такое зерно запрещалось засыпать в хранилища, но той осенью правила нарушали массово.

Эту трагедию просто стерли из памяти. Об элеваторе мало кто вообще помнит. Фото: д/ф "Трагедия и уроки Томылова"

Директор Томыловского элеватора Анатолий Солодовников оказался в безвыходном положении. С одной стороны, были руководители хозяйств, умолявшие принять урожай. С другой - строгие инструкции, которые он не имел права нарушать.

Спасительной казалась бумага за подписью начальника областного управления хлебопродуктов Николая Бардина, разрешавшая принять «в виде исключения» несколько тысяч тонн сверхнормативно влажного подсолнечника. Расчет был на быструю сушку, но он не оправдался. Топлива не хватило, а дополнительный лимит Солодовникову не выделили. В результате тысячи тонн мокрых, сорных и масличных семян были загружены в 92 силоса, где их ждала участь, предсказуемая для любого опытного крестьянина: самонагревание и самовозгорание.

За первым тлением - разрушительные взрывы

Процессы внутри силосов пошли по нарастающей. Во влажной и слежавшейся массе семян подсолнечника начались необратимые химические реакции. Выделялось огромное количество тепла и горючих газов: метана, водорода, окиси углерода. Бетонные хранилища превратились в гигантские химические реакторы-бомбы.

Уже 14 ноября 1987 года в первых хранилищах зафиксировали опасный рост температуры. Рабочие пытались разгрузить силосы, но вдруг обнаружили, что семена спеклись в монолитный панцирь, который не брали ни ломы, ни лопаты.

22 декабря случился первый пожар, который тогда удалось потушить. Но это было только начало. За последующие недели произошло более 30 возгораний в разных силосах. Пожарные заливали силосы водой, но это не помогало. Внутри продолжался бурный процесс окисления, разогревавший массу до сотен градусов.

В январе 1988 года ситуация вышла из-под контроля. 20 января прогремел первый мощный взрыв, разрушивший два силоса. Кульминация наступила в ночь на 30 января, когда одновременно загорелись шесть соседних силосов. На место ЧП вызвали пожарных из нескольких городов.

В это время техник-технолог Захардяев и рабочие Ополев и Разумов пошли на разведку, чтобы найти путь к очагу через надсилосный этаж. Примерно в 0:20 ночи со страшной силой взорвались сразу шесть силосов. Находившиеся в эпицентре Захардяев и Ополев погибли мгновенно. Взрывная волна разрезала часть этажа и разорвала пополам сам корпус. Тела погибших нашли только спустя трое суток.

20 января прогремел первый мощный взрыв, разрушивший два силоса. Фото: д/ф "Трагедия и уроки Томылова"

Отчаянные попытки укротить огонь не принесли успеха

После январской трагедии стало ясно, что столкнулись с явлением, не имевшим аналогов в мировой практике. Для ликвидации аварии привлекли лучших специалистов страны. Академики, специалисты по химии и пожарному делу день и ночь ломали головы над непростой задачей. В феврале 1988 года решили применить метод флегматизации, то есть закачивать в силосы жидкий азот и углекислоту, чтобы вытеснить кислород.

На практике метод оказался сложным. Жидкий азот забивал и разрушал пожарные рукава. Перешли на газообразный азот, но для его подачи требовалось пробурить скважины в спекшейся массе. Почти месяц ушел на разработку и испытание бурильной установки. Казалось, метод начал работать, и в нескольких силосах процесс окисления удалось остановить. Но 27 февраля, спустя всего 9 часов после успешной операции, два обработанных силоса внезапно взорвались с новой силой. Оказалось, в них проникли газы из соседних хранилищ. Работы приостановили как слишком опасные.

Весной и летом 1988 года руководство управления хлебопродуктов фактически пустило ситуацию на самотек, надеясь, что пожар «выгорит сам». Пожарные лишь дежурили у объекта. В мае 1988 года из-за потепления процессы окисления резко ускорились, и пожар вспыхнул с новой, невиданной силой, охватив рабочую башню и технологическое оборудование.

В Москве срочно собрали комиссию с участием генералов и академиков. Рассматривались самые радикальные методы, вплоть до подрыва элеватора тротилом или обстрела его артиллерией. В итоге остановились на усовершенствованной флегматизации, но с сооружением защитных укрытий для рабочих.

Основные работы завершили только к осени 1989 года. Рабочие в противогазах бурили спекшуюся массу и разбивали ее кирками. Элеватор был практически уничтожен, от железобетонных конструкций остался лишь металлический каркас.

Пожар, который изначально нельзя было потушить. Фото: архив МЧС

Формальный суд и вычеркивание катастрофы из памяти

К осени 1989 года пожар потушили, но о работе полуразрушенного предприятия не могло быть и речи. Государственная комиссия заключила, что дешевле построить новый элеватор, чем восстанавливать старый. Однако строительству помешал начавшийся в стране экономический кризис, а затем и распад СССР.

В январе 1989 года начался суд над виновниками аварии. На скамье подсудимых оказались директор элеватора Солодовников, начальник облуправления хлебопродуктов Бардин и его заместитель Рогачев. Следствие установило, что, помимо халатности, Бардин и Рогачев подписали отчет для Москвы, в котором отрапортовали о перевыполнении плана, умолчав о пожарах и взрывах. Все трое были признаны виновными и получили по два года лишения свободы условно. В обществе этот приговор был воспринят неоднозначно.

Многие считали, что подсудимые стали, в первую очередь, «жертвами плановой экономики» и системы, где выполнение плана любой ценой было законом, отменявшим все правила безопасности и здравый смысл. Эта история стала мрачным памятником целой эпохе, закончившейся вместе со страной, в которой она произошла.