Лучшие высказывания писателя Бориса Пильняка

Борис Пильняк

11 октября 1894 года родился известный русский писатель Борис Пильняк. Его творчество пришлось на очень непростое время. Но Пильняк не поддался диктату времени и литературной среды, оставаясь самобытным творцом. Он предугадал черты тоталитарного режима, который начал складываться в начале прошлого века. О чем и писал в своих произведениях

«Повесть непогашенной луны». В этом произведении гуманистическая концепция писателя нашла наиболее точное выражение. Повесть не дошла до читателей в 20-е годы, будучи конфискованной сразу после публикации. Критика тут же гневно обрушилась на писателя. «Злостная клевета», которая так возмутила ревнителей партийной чистоты, была связана с фигурами Фрунзе и Сталина, послужившими прототипами главных героев повести. Прототипы были сразу узнаны. Пильняк вынужден был послать в редакцию письмо, в котором признавал свои ошибки.

- Командарм говорил об Орехово-Зуеве и орехово-зуевских временах, - и не замечал, должно быть, как становился он ткачом, - вот тем ткачом, который тогда там полюбил заречную учительницу, чистил для нее сапоги и ходил босиком до школы, чтобы не пылились сапоги, и только в лесочке у школы обувался.

- Революция прошла ледниковый московский марш, вышед в эпоху уплотнений, поистине – эпоху жизни русских городов, породивших уже не достоевщину, но нечто более страшное, что разбирается клиническою психопатологией.

- Но ведь сказано классиком, что в России вещь, кроме прямого своего назначения, имеет второе — быть украденной.

- Были в этом сословии нищих, побирош, провидош, волочебников, лазарей, пустосвятов-убогих всея святой Руси - были и крестьяне, и мещане, и дворяне, и купцы, - дети, старики, здоровенные мужичищи, плодородящие бабищи. Все они были пьяны. Всех их покрывало луковицеобразное голубое покойствие азиатского российского царства, их, горьких, как сыр и лук, ибо луковицы на церквах, конечно, есть символ луковой русской жизни.

Роман «Голый год». В романе «Голый год» (1921) Пильняк обратился к столкновению двух миров, изобразив беспощадное разрушение веками существовавшего, но уже заметно пошатнувшегося уклада; однако в этом изображении он передает лишь самые общие очертания событий русской смуты.

- Я слишком много училась, чтобы быть самкой романтического самца.

- Как, в сущности, просто все, — так думал, — и — и страшно лишь простотою своею!

- Ходила Россия под татарами – была татарская ига. Ходила Россия под немцами – была немецкая ига. Россия сама себе умная… Говорю на собрании: нет никакого интернациёнала, а есть народная русская революция, бунт – и больше ничего. По образу Степана Тимофеевича. – «А Карла Марксов?» – спрашивают. – Немец, говорю, а стало быть, дурак. – «А Ленин?» – Ленин, говорю, из мужиков, большевик… Должны, говорю, трезвонить от освобождения ига!.. Чтобы была вера и правда… Верь, во что хочешь, хоть в чурбан. А коммунистов – тоже вон! – большевики, говорю, сами обойдутся.

- Ну-ка, сыщи, чтобы в сказках про православие было?

- Вся история России мужицкой – история сектантства.

Из писем.

- Этой зимой я написал уже роман «Голый год». У меня роятся какие-то странные образы и ощущения. Писать так, как писал Чехов, Бунин, Ценский, нельзя. Правее всех, нужнее всех — Андрей Белый. Но надо оставить его формальности, математичность. Буду читать Розанова: очень талантливо и самобытно (Пильняк — Белоусову И.И. в 1922 г.).

- Мне хочется сейчас бросить все мои «общественные» посты, сесть, как в 18-м году, на картошку, в книги и рукописи где-нибудь в Ленинске или Краснококшайске, затянуть все гашники, подобраться, подтянуться — и писать роман» (Письмо А.М.Ремизову в Берлин 2 апреля 1923 г.).

- Я люблю русскую культуру, русскую — пусть нелепую — историю, ее самобытность, ее несуразность... ее тупички, — люблю нашу мусоргсовщину... И еще я люблю метелицы, разиновщину, пугачевщину, бунты: жги, круши, крой, грабь! — Я люблю русский, мужичий, бунтовщичий — октябрь, в революции нашей метелицу, озорство. И я знаю, что русская революция — это то, где надо брать вместе все, и коммунизм, и эсэровщину, и белогвардейщину, и монарховщину: все это главы истории русской революции... Я хочу быть в революции историком, я хочу быть безразличным зрителем и всех любить, я выкинул всяческую политику. Мне чужд коммунизм... потому что это кастрирует мою — национальную — Россию... Сейчас намечаются два литературных фронта, самых крупных: один — Союз писателей: Зайцев, Бердяев, Новиков, русская общественность, целиком воспитанная на до-революции, а другой советский, коммунистический... Мне совестно, мне обидно: но ни к тому, ни к другому лагерю я — не пристал... Я хочу быть сам по себе, так я и мои товарищи складываемся исторически (Из письма к Д.А. Лутохину от 3 мая 1922 г.).